catherine_catty | И то, что нынче ясность мудреца, потомству станет бредом сумасшедших.

Как выяснилось, мало кто знает, что у Пастернака, кроме блестящих переводов Шекспира, есть свои пьесы, и среди них – драматические отрывки, посвященные Великой Французской Революции, один из которых я сегодня выставляю в журнале. Действие происходит в конец июня – начале июля 1794 года в Париже. Сен-Жюст разговаривает со своей невестой, Анриеттой Леба, сестрой друга. Кто такой Луи Антуан Сен-Жюст? Честно говоря, я считала его достаточно известной фигурой, поэтому не всегда давала пояснения. Самый молодой член Конвента (аналог Законодательного собрания), очень красивый, амбициозный, храбрый, умный, жестокий. В момент пьесы ему 26 лет и он входит в Комитет Общественного Спасения, который взял на себя функции правительства. Кроме того Луи Антуан - представитель народа в миссиях, комиссар, отдающий приказы генералам и обладающий почти абсолютной власти в той провинции, куда был послан. Совсем недавно, 8 мессидора (25 июня) при непосредственном участии Сен-Жюста одержана победа над австрийцами при Флерюсе, весной разгромлены враждебные робеспьеристам фракции эбертистов и дантонистов. Наш герой только что прибыл в Париж из Рейнской армии. Он – победитель! Тем не менее, комиссар почти в депрессии. Террор не принес ожидаемых результатов, в комитетах и Конвенте разлад, в стране не хватает продовольствия.

Луи Антуан Сен-Жюст. 1790-е годы. Вено д`Отерош по оригиналу Прюдона. Музей Франко-американского сотрудничества, Блеранкур.

В Париже. На квартире Леба. B комнате окна стоят настежь.
Летний день. B отдалении гром.
Время действия между 10 и 20 мессидора (29 июня - 8 июля) 1794 г.

Сен-Жюст

Таков Париж. Но не всегда таков,
Он был и будет. Этот день, что светит
Кустам и зданьям на пути к моей
Душе, как освещают путь в подвалы,
Не вечно будет бурным фонарем,
Бросающим все вещи в жар порядка,
Но век пройдет, и этот теплый луч
Как уголь почернеет, и в архивах
Пытливость поднесет свечу к тому,
Что нынче нас слепит, живит и греет,
И то, что нынче ясность мудреца,
Потомству станет бредом сумасшедших.

Он станет мраком, он сойдет с ума,
Он этот день, и бог, и свет, и разум.
Века бегут, боятся оглянуться,
И для чего? Чтоб оглянуть себя.
Наводят ночь, чтоб полдни стали книгой,
И гасят годы, чтоб читать во тьме.
Но тот, в душе кого селится слава,
Глядит судьбою: он наводит ночь
На дни свои, чтоб полдни стали книгой,
Чтоб в эту книгу славу записать.
(К Генриетте, занятой шитьем, живее и проще)
Кто им сказал, что для того, чтоб жить,
Достаточно родиться? Кто докажет,
Что этот мир как постоялый двор.
Плати простой и спи в тепле и в воле.
Как людям втолковать, что человек
Дамоклов меч творца, капкан вселенной,
Что духу человека негде жить,
Когда не в мире, созданном вторично,
Они же проживают в городах,
В Бордо, в Париже, в Нанте и в Лионе,
Как тигры в тростниках, как крабы в море,
А надо резать разумом стекло,
И раздирать досуги, и трудами...

Генриетта

Ты говоришь...

Сен-Жюст

(продолжает рассеянно)
Я говорю, что труд
Есть миг восторга, превращенный в годы.

Генриетта

Зачем ты едешь?

Сен-Жюст

Вскрыть гнойник тоски.

Генриетта

Когда вернешься?

Сен-Жюст

К пуску грязной крови.

Генриетта

Мне непонятно.

Сен-Жюст

Не во все часы
В Париже рукоплещут липы грому,
И гневаются тучи, и, прозрев,
Моргает небо молньями и ливнем.
Здесь не всегда гроза. Здесь тишь и сон.
Здесь ты не всякий час со мной.

Генриетта

(удивленно)

Не всякий?
А там?

Сен-Жюст

А там во все часы атаки.

Генриетта

Но там ведь нет...

Сен-Жюст

Тебя?

Генриетта

Меня.

Сен-Жюст

Но там,
Там, дай сказать: но там ты постоянно.
Дай мне сказать. Моя ли или нет
И равная в любви или слабее,
Но это ты, и пахнут города,
И воздух битв тобой, и он доступен
Моей душе, и никому не встать
Между тобою в облаке и грудью
Расширенной моей, между моим
Волненьем по бессоннице и небом.
Там дело духа стережет дракон
Посредственности и Сен-Жюст Георгий,
А здесь дракон грознее во сто крат,
Но здесь Георгий во сто крат слабее.

Генриетта

Кто там прорвет нарыв тебе?

Сен-Жюст

Мой долг.
Живой напор души моих приказов.
Я так привык сгорать и оставлять
На людях след моих самосожжений!
Я полюбил, как голубой глинтвейн,
Бездымный пламень опоенных силой
Зажженных нервов, погруженных в мысль
Концом свободным, как светильня в масло.
Покою нет и ночью. Ты лежишь
Одетый.

Генриетта

Как покойник!

Сен-Жюст

Нет покоя
И ночью. Нет ночей. Затем, что дни
Тусклее настоящих и тоскливей,
Как будто солнце дышит на стекло
И пальцами часы по нем выводит,
Шатаясь от жары. Затем, что день
Больнее дня и ночь волшебней ночи.
Пылится зной по жнивьям. Зыбь лучей
Натянута, как кожа барабанов
Идущих мимо войск . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Генриетта

Как это близко мне! Как мне сродни
Bсе эти мысли. Bерно, верно, верно.
И все ж я сплю; и все ж я ем и пью,
И все же я в уме и в здравых чувствах,
И белою не видится мне ночь,
И солнце мне не кажется лиловым.

Сен-Жюст

Как спать, когда родится новый мир,
И дум твоих безмолвие бушует,
То говорят народы меж собой
И в голову твою, как в мяч, играют,
Как спать, когда безмолвье дум твоих
Бросает в трепет тишь, бурьян и звезды
И птицам не дает уснуть. Bсю ночь
Стоит с зари бессонный гомон чащи.
И ночи нет. Не убранный стоит
Забытый день, и стынет и не сходит
Единый, вечный, долгий, долгий день.