![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
catherine_cattyК сожалению, мы по бОльшей части знаем, как жил 200 лет назад высший счет, в крайнем случае – провинциальные дворяне, поскольку ориентируемся на записки, мемуары и воспоминания. А этим жанром по Большей части увлекались люди образованные, достигшие определенных высот и имевшие время. Мещане, купцы и, тем более, крестьяне, оставили не так уж и много свидетельств о своей жизни. Сегодня хочу выставить кусочек из Записок генерала Отрощенко. Дело в том, что писал он их на склоне лет, будучи генералом, а рассказывают они, в том числе, и о том периоде, когда гарный хлопец даже и не помышлял о военной службе. Яков Отрощенко, сын отставного поручика, родился в местечке Кобыщы киевской губернии. В 16 лет его определили на службу, но не военную, а гражданскую: в уездный суд, который располагался в городке Козелец. Юноша снял комнату у старушки, дочь которой, Елена, усиленно сватала ему свою подругу, «сержантовну» Олимпиаду. Меня подкупила в этом отрывке совершенная щенячесть главного героя, невинность и искренность.
Герб Козельца.
Итак, отрывок. На всякий случай: действие происходит в конце XVIII века, во времена царствования Павла I.
«Однажды в праздничный день, возвращаясь с прогулки, шел я на квартиру, погрузившись мысленно в какие-то безотчетные идеи, никого не видал и ничего не замечал. Вдруг раздался в близком расстоянии позади звавший меня знакомый голос доброй Елены. Я оглянулся и увидел ее шедшую за мной вслед с незнакомой мне прекрасной молоденькой девицей, и остановившись дал им дорогу. Поравнявшись со мной, Елена сказала: «Вот это друг мой Олимпиада Семеновна, о котором я вам сказывала». Я вежливо поклонился и пропустив их мимо себя пошел на квартиру, а они поворотили в сторону, неизвестно мне куда; однако же несмотря на то что я, можно сказать, мельком только взглянул на девицу, черты лица ее живо впечатлились в сердце моем. Она беспрестанно представлялась в мысли моей, и я сам не понимал отчего мне было приятно думать с ней. Потом при занятии моем в суде бумажными делами через несколько дней забыл про нее и по-прежнему стал спокоен, доволен сам собою, доброю старушкой хозяйкой и дочерью ее.
В один из праздничных дней после обеда сидел я за столом и читал житие святых. Вдруг входит Елена с Олимпиадой Семеновной. Я взглянул на нее и тотчас опустил глаза на книгу, потом привстав поклонился и опять сел, и чувствуя себя в тревожном состоянии не знал что мне делать, уйти или остаться. Меня уже не занимало чтение. Но сражаясь таким образом с нерешимостью, остался на своем месте. Олимпиада Семеновна поприветствовавшись с Еленой и старушкой, которая сидела на печке, смело, весело спросила о ее здоровье, а та спросила также о здоровье ее матери. Потом Олимпиада Семеновна, подошеди ко мне, положила свою прекрасную ручку на то место куда глаза мои были устремлены и приятным своим голоском спросила: «Что вы читаете?» Я смутился, будучи поражен каким-то непонятным для меня огнем, и робко отвечал что читаю житие святых. «Я люблю также читать священные книги; я вам могу достать житие Св. Великомученицы Варвары». Но ручки своей с книги не снимала и я мог смотреть на нее без зазрения совести как будто по необходимости, но в лицо ей взглянуть не смел. Я смотрел на нее и все желал смотреть, и в самом деле подобной ручки до того времени не случалось мне видеть; неясна, бела, полна и казалось прозрачна. На указательном пальчике два золотые перстня. В одном блестел какой-то светлый камень, а в Другом розовый. Но это меня не интересовало, я любовался ручкой и не смел прикоснуться к ней…
…После сего не проходило уже ни одного праздничного дня чтобы она не навещала нас и я наконец приучился без робости смотреть на нее прямо, потому что глаза мои беспрестанно обращались на нее. И в самом деле это прекрасное милое личико ярко блестело перед лицом Елены, исцарапанным, взборожденным безжалостною оспой.
Время уносило день за днем и я почти не заметил как промелькнула масляница и вот уже настал Великий Пост.
В субботу на первой неделе, пришедши на квартиру к обеду, не застал Елены дома: но старушка вынула из печки горячие на тарелочке блины, сказала весело: «вот, паничу, прислала вам Олимпиада Семеновна блинков». Говоря это поставила на стол тарелочку с блинами, прибавила: извольте кушать, но я остался в нерешимости, не прикасался к блинам. Во мне родилась мысль: не с худым ли намерением они присланы, не с тем ли чтобы меня очаровать. Но старушка поняла мое сомнение и с усмешкой сказала: «кушайте не бойтесь, вот я первая съем один за ваше здоровье». Мне стало стыдно что она отгадала мысль мою и тотчас стал есть блины, несмотря на то что в тайне я тревожился, и не без причины: мне сказывали что родной мой дядя Грицко был очарован девицей и умер. А притом не даром же и песня есть: «Не ходи Грицю на вечерницу...». А мне умирать еще не хотелось. После сего посещения Олимпиады Семеновны становились чаще и чаще. Она уже почти исключительно занималась мною. Елена и старушка были уже ей совсем сторонние предметы - так для предлога. Они хорошо это понимали и не вмешивались в дела наши.
В одно время после обеда, когда я сидел с нею над раскрытым Патериком, Елена вышла из комнаты по какой-то надобности, а старушка храпела себе на теплой печке покойным сном. Олимпиада вдруг подарила меня, как вы думаете чем? поцелуем. Новое неизвестное еще мне приятное ощущение потрясло весь мой организм, сердце вздрогнуло и откликнулось на сей сигнал. Я тотчас в благодарность отплатил ей не сухим поклоном как Елене, а тою же монетой с удвоенными процентами за несомненную ее ко мне доверенность. Дверь в сенях скрипнула и мы приняли прежнюю позицию. Да иначе и быть не могло, потому что Елена тут свидетель неуместный. Когда же присутствие Елены отвеяло от меня сладкую волшебную атмосферу, то я сделал сам себе вопрос: отчего поцелуй этот так сладок и приятен? А Еленин был так безвкусен, жесток и холоден. Я долго размышлял о сем предмете, и решил что это происходит от того что Олимпиада собой лучше Елены, а может быть и в блины что-нибудь подсыпала.»
Герб Козельца.
Итак, отрывок. На всякий случай: действие происходит в конце XVIII века, во времена царствования Павла I.
«Однажды в праздничный день, возвращаясь с прогулки, шел я на квартиру, погрузившись мысленно в какие-то безотчетные идеи, никого не видал и ничего не замечал. Вдруг раздался в близком расстоянии позади звавший меня знакомый голос доброй Елены. Я оглянулся и увидел ее шедшую за мной вслед с незнакомой мне прекрасной молоденькой девицей, и остановившись дал им дорогу. Поравнявшись со мной, Елена сказала: «Вот это друг мой Олимпиада Семеновна, о котором я вам сказывала». Я вежливо поклонился и пропустив их мимо себя пошел на квартиру, а они поворотили в сторону, неизвестно мне куда; однако же несмотря на то что я, можно сказать, мельком только взглянул на девицу, черты лица ее живо впечатлились в сердце моем. Она беспрестанно представлялась в мысли моей, и я сам не понимал отчего мне было приятно думать с ней. Потом при занятии моем в суде бумажными делами через несколько дней забыл про нее и по-прежнему стал спокоен, доволен сам собою, доброю старушкой хозяйкой и дочерью ее.
В один из праздничных дней после обеда сидел я за столом и читал житие святых. Вдруг входит Елена с Олимпиадой Семеновной. Я взглянул на нее и тотчас опустил глаза на книгу, потом привстав поклонился и опять сел, и чувствуя себя в тревожном состоянии не знал что мне делать, уйти или остаться. Меня уже не занимало чтение. Но сражаясь таким образом с нерешимостью, остался на своем месте. Олимпиада Семеновна поприветствовавшись с Еленой и старушкой, которая сидела на печке, смело, весело спросила о ее здоровье, а та спросила также о здоровье ее матери. Потом Олимпиада Семеновна, подошеди ко мне, положила свою прекрасную ручку на то место куда глаза мои были устремлены и приятным своим голоском спросила: «Что вы читаете?» Я смутился, будучи поражен каким-то непонятным для меня огнем, и робко отвечал что читаю житие святых. «Я люблю также читать священные книги; я вам могу достать житие Св. Великомученицы Варвары». Но ручки своей с книги не снимала и я мог смотреть на нее без зазрения совести как будто по необходимости, но в лицо ей взглянуть не смел. Я смотрел на нее и все желал смотреть, и в самом деле подобной ручки до того времени не случалось мне видеть; неясна, бела, полна и казалось прозрачна. На указательном пальчике два золотые перстня. В одном блестел какой-то светлый камень, а в Другом розовый. Но это меня не интересовало, я любовался ручкой и не смел прикоснуться к ней…
…После сего не проходило уже ни одного праздничного дня чтобы она не навещала нас и я наконец приучился без робости смотреть на нее прямо, потому что глаза мои беспрестанно обращались на нее. И в самом деле это прекрасное милое личико ярко блестело перед лицом Елены, исцарапанным, взборожденным безжалостною оспой.
Время уносило день за днем и я почти не заметил как промелькнула масляница и вот уже настал Великий Пост.
В субботу на первой неделе, пришедши на квартиру к обеду, не застал Елены дома: но старушка вынула из печки горячие на тарелочке блины, сказала весело: «вот, паничу, прислала вам Олимпиада Семеновна блинков». Говоря это поставила на стол тарелочку с блинами, прибавила: извольте кушать, но я остался в нерешимости, не прикасался к блинам. Во мне родилась мысль: не с худым ли намерением они присланы, не с тем ли чтобы меня очаровать. Но старушка поняла мое сомнение и с усмешкой сказала: «кушайте не бойтесь, вот я первая съем один за ваше здоровье». Мне стало стыдно что она отгадала мысль мою и тотчас стал есть блины, несмотря на то что в тайне я тревожился, и не без причины: мне сказывали что родной мой дядя Грицко был очарован девицей и умер. А притом не даром же и песня есть: «Не ходи Грицю на вечерницу...». А мне умирать еще не хотелось. После сего посещения Олимпиады Семеновны становились чаще и чаще. Она уже почти исключительно занималась мною. Елена и старушка были уже ей совсем сторонние предметы - так для предлога. Они хорошо это понимали и не вмешивались в дела наши.
В одно время после обеда, когда я сидел с нею над раскрытым Патериком, Елена вышла из комнаты по какой-то надобности, а старушка храпела себе на теплой печке покойным сном. Олимпиада вдруг подарила меня, как вы думаете чем? поцелуем. Новое неизвестное еще мне приятное ощущение потрясло весь мой организм, сердце вздрогнуло и откликнулось на сей сигнал. Я тотчас в благодарность отплатил ей не сухим поклоном как Елене, а тою же монетой с удвоенными процентами за несомненную ее ко мне доверенность. Дверь в сенях скрипнула и мы приняли прежнюю позицию. Да иначе и быть не могло, потому что Елена тут свидетель неуместный. Когда же присутствие Елены отвеяло от меня сладкую волшебную атмосферу, то я сделал сам себе вопрос: отчего поцелуй этот так сладок и приятен? А Еленин был так безвкусен, жесток и холоден. Я долго размышлял о сем предмете, и решил что это происходит от того что Олимпиада собой лучше Елены, а может быть и в блины что-нибудь подсыпала.»
